Роман Анатольевич Глушков 
Подпольщик

Аннотация

Вообще-то я рассказы не пишу, но если вдруг предлагают, то почему бы и нет?
"Подпольщик" — мой рассказ в жанре "провинциальный хоррор", написанный для журнала "Сибирские Огни" .
Вдвойне приятно, что именно с моего "Подпольщика" журнал открыл свою новую рубрику "Клуб Амальтея", названную в честь существующего в Новосибирске, одноименного клуба любителей фантастики.

Роман ГЛУШКОВ
ПОДПОЛЬЩИК

Рассказ

— А может, все — таки передумаете, Василий Кузьмич? — подмигнула хозяйка, с видом заправского сомелье демонстрируя мне бутыль самогона, которую достала из кухонного шкафчика со скрипучей дверцей. — Это же вам не вредоносная магазинная химия, а продукция целиком домашняя. С любовью сваренная и на пользительных травах настоянная.
— Что пользительная — ни капельки не сомневаюсь, — ответил я. — Да только нельзя мне сейчас пить, Аграфена Матвеевна. Я ведь сюда не пешком пришел, мне еще домой в Тогучин через полрайона на машине возвращаться.
— Что, вот прям ни стопочки? Ни даже полстопочки? — не унималась гостеприимная бабушка. — Милое дело, под горячую — то картошечку да с малосольным огурчиком!
— Ни — ни! — отрезал я, подкрепив свой отказ категорическим жестом. — А вот от картошечки с огурчиком не откажусь! Пока по здешним буеракам набуксуешься, волей — неволей аппетит разыграется.
— Истинно так! — закивала Матвеевна, сдавшись и убирая бутыль обратно в шкафчик. — По нашенской грязи сюда и раньше не всякая машина доползала. А теперича, когда районное начальство про Родники вконец забыло, просто чудо, что в округе еще какие — то дороги остались…
Хутор Родники — так называлась глухомань, куда пригнал меня сегодня мой журналистский долг.
Хозяйка немного преувеличивала: если районное начальство про нее и забыло, то не окончательно. По крайней мере, про восьмидесятилетний юбилей Аграфены Матвеевны Пескарёвой, многократного лауреата всесоюзных певческих фестивалей, которой даже как — то довелось выступать в Кремле перед Брежневым, кто — то в тогучинском отделе культуры вспомнил. И даже вовремя. Что доказывал стоящий у Матвеевны
на старенькой тумбочке новенький телевизор, подаренный ей побывавшей здесь по такому поводу официальной делегацией из райцентра. А также — поздравительная грамота в рамочке под стеклом. Ее бабушка Аграфена прибила на стенку рядом с выцветшими грамотами советской эпохи, коих красе и гордости нашего района в прошлом веке успели вручить немало. Их она развесила под небольшим иконостасом, который тоже наличествовал у нее в доме.
Я приехал сюда позже, чтобы снять материал для отдельной передачи, которую хотел сделать о певунье из Родников наш местный телеканал «Земляки». Ну как — канал… Скорее канальчик: мы выходили в эфир трижды в неделю на государственном телеканале, транслируя поверх его новостных выпусков блоки передач из Тогучина. Но, как бы то ни было, у «Земляков» тоже имелась своя маленькая и благодарная аудитория.
А реклама, которой мы, естественно, не брезговали, служила хорошим подспорьем в нашей работе.
Несмотря на преклонные годы, бабушка Аграфена сохранила ясный ум, хорошую память и завидный оптимизм. Притом что никакой родни на сегодняшний день у нее не осталось: муж, Афанасий Павлович, умер пятнадцать лет назад, а детей у них не было. И жила теперь Матвеевна на белом свете одна — одинешенька в такой глуши, куда даже автобусы не ходили. Да еще и рядом с малоприятными личностями, вселившимися в заброшенные соседние дома — не то цыганами, не то нелегальными иммигрантами с юга. Правда, по ее словам, соседи не обижали, напротив — проявляли к ней уважение, привозили из ближайшей деревни Кучанихи продукты и иногда помогали по хозяйству.
Перед объективом камеры хозяйка не тушевалась — сказывался, видать, немалый артистический опыт. И петь с годами вовсе не разучилась. Голос ее, конечно, был не таким сильным, как в золотые годы, но звучал по — прежнему мелодично и звонко. Спев на камеру десяток народных песен, половину из которых я вообще впервые слышал, Матвеевна взялась отвечать на мои вопросы. И отвечала так задушевно, что я и не заметил, как наше интервью превратилось в обычный человеческий разговор обо всем на свете, в ходе которого мне и было предложено выпить, а также отобедать. Увы, но я имел право согласиться лишь на второе, хотя для первого атмосфера тоже благоприятствовала.
— А вы сами — то любите петь, Василий Кузьмич? — осведомилась хозяйка, выкладывая мне в миску из пышущего паром котелка горячие картофелины.
— Люблю, да только, к несчастью, не умею, — признался я. — Как говорят, медведь в детстве на ухо наступил. Хотя в моем случае правильнее сказать не «наступил», а «хорошенько потоптался».
— Быть такого не может! — усомнилась Матвеевна. — Да чтоб культурный человек из города — и был далек от музыки?.. Не верю! А ну — ка, спойте что — нибудь!
— Да полноте, Аграфена Матвеевна. Не заставляйте меня оскорблять ваш тонкий слух, — засмущался я. — Кот, которого тянут за хвост, и тот вопит музыкальнее, чем я пою.
— Нет — нет, я все — таки настаиваю! — уперлась старушка. — Раз уж отказались со мной выпить, значит, хотя бы споем дуэтом. Не обязательно народную песню — я ведь и эстрадные в свое время пела. «Листья желтые над городом кружатся» — знаете такую?
— Да кто же из моего поколения ее не знает!
— Вот и славно! Короче, вы начинайте, а я подхвачу, ладно?
— Хорошо, уговорили, — махнул я рукой. И, прокашлявшись, запел вполголоса: — Не прожить нам в мире этом, не прожить нам в мире этом без потерь, без потерь…
Однако я не успел добраться даже до припева. Внезапно что — то долбануло снизу в дощатый пол. Да с такой силой, что я аж подпрыгнул. Вместе со стулом, столом и прочей нехитрой кухонной мебелью. В шкафу зазвенела посуда, с вешалки в углу сорвалась поношенная телогрейка, а у допотопного холодильника «Бирюса» открылась дверца. Стоящая рядом со мной камера на штативе тоже покачнулась. Но я, к счастью, успел ее удержать и не позволил грохнуться на пол.
Землетрясения в наших краях изредка случаются, но это было не оно. Потому что, во — первых, половицы громыхнули слишком сильно, чего при сейсмическом толчке не произошло бы. А во — вторых, помимо грохота я услышал еще кое — что — донесшийся оттуда же, из — под пола, странный звук. Он малость напоминал шум работающего на холостых оборотах дизеля, вот только этот рокот не казался механическим. В нем отчетливо различалась смена интонаций, характерная для живого существа. Такого, которое двигается, дышит и испытывает эмоции — в данный момент это определенно была злость.
Не сказать, чтобы я запаниковал. Но что струхнул — тут не спорю. Подскочив со стула, я схватил камеру обеими руками, потому как стоила она не одну мою зарплату.
Хозяйка же не проявила ни малейших признаков страха. Повернувшись ко мне, Матвеевна сурово нахмурила брови и приложила палец к губам, велев помалкивать. Намек получился красноречивый. И я, открыв было рот, дабы спросить, что происходит, захлопнул его, не издав ни звука.
Новых ударов из подполья не последовало. Но тот, кто заявил о себе таким грубым способом, продолжал нервировать утробным рокотанием и возней. Я боялся даже предположить, что за зверя мы там разбудили. Но что не человека — это точно. Судя по шуму, что он производил, в нем было немало весу. Вот только кого могла держать у себя в подполе милая старушка, которой было по силам управиться лишь с курами да утками? И почему именно в подполе, а не в сарае? И вообще, нужны ли мне, постороннему человеку, ответы на эти вопросы?
Удивившая своим спокойствием Матвеевна не закончила преподносить сюрпризы. Послушав какое — то время идущие снизу звуки, она вдруг взяла и запела колыбельную! Тоже, видимо, старинную, потому что я не мог разобрать в ней и половины слов. Но, как всем известно, в колыбельных важны не слова, а убаюкивающая монотонность. И в этом смысле пение бабушки Аграфены являло собой отличное успокоительное. Под его воздействие попал даже я, хотя, казалось бы, теперь меня придется сутки отпаивать валерьянкой. Подействовала колыбельная и на подпольного буяна. Заслышав ее, он стал затихать, а спустя еще пару минут шум и рокот полностью умолкли. После чего Матвеевна, понизив голос, спела последний куплет — очевидно, проверяла, как буян отнесется к затуханию мелодии, — и тоже замолчала.
— Уф, кажись, угомонился, проказник… — она облегченно вздохнула, а вслед за ней то же самое сделал и я. — Запамятовала я совсем, что Тарахтун не всякое пение на дух выносит. И что не умеет вести себя смирно, когда что — то ему не по нраву.
— Кого это вы там держите? — спросил я, указав пальцем в пол. — Медведя, что ли?
— Медведя? Да на кой ляд он мне там сдался бы, медведь — то? И чем бы я его кормила, окаянного? — она негромко рассмеялась. — Никакой Тарахтун не медведь, а обычный домовой. Или, говоря точнее, подпольный , потому что в дом он никогда не заглядывает. Не могу назвать его добрым духом: порой он бывает слишком неугомонным. Но и злодеем его не назовешь, потому что вреда от него тоже нет. А то что он иногда шумит, так ведь на то он и дух, чтобы людей попугивать, верно?
— По — моему, Аграфена Матвеевна, вы меня разыгрываете, — заулыбался я ей в ответ. Правда, моя улыбка выглядела довольно вымученной. — Скажете тоже — домовой! Готов поспорить, что если мы с вами спустимся в подпол, то увидим там не духа, а какое — нибудь животное, причем довольно крупное.
— И рада бы поспорить, да только не получится, — покачала головой старушка. Похоже, моя недоверчивость ее немного задела. — Крышку подпола мой покойный муж, царствие ему небесное, заколотил еще три десятка лет назад. Вот такими агромадными гвоздями. — подобно рыбаку, показывающему размер пойманной рыбы, Матвеевна развела указательные пальцы сантиметров на двадцать. — И с тех пор ни он, ни я больше туда не спускались. Ни разу! Да вы сами, Василий Кузьмич, взгляните и убедитесь.
Она отошла в угол и отогнула в сторону палас.
Под ним и впрямь имелся деревянный люк. А поверх него были прибиты две широкие доски, чьи края покойный Афанасий Павлович приколотил уже к половицам. Доски были выкрашены коричневой краской, под цвет пола, но она не скрыла полностью гвоздевые шляпки. Чей внушительный диаметр указывал на то, что насчет длины гвоздей хозяйка мне не солгала.
— Как только Тарахтун у нас поселился и начал шуметь, мы подполье от греха подальше и закупорили, — пояснила Матвеевна. — Я тогда хотела еще батюшку из Тогучина пригласить, но Афанасий Палыч пораскинул мозгами и запретил. Сказал, что, дескать, раз Тарахтун не причиняет нам зла, значит, он не бес. А раз не бес, то может сильно обидеться, ежели начнем изгонять его как беса. Тем более что к тому времени мы уже нашли верное средство… как его успокаивать.
— Вы пели ему песни? — догадался я.
— В точности так, Василий Кузьмич, — подтвердила бабушка Аграфена. — До песен он и впрямь дюже охочий. Да что там! Такого благодарного и верного слушателя, как он, у меня до сей поры еще не было. Даже Афанасию Палычу под старость лет мое пение осточертело хуже горькой редьки. А Тарахтун может часами под полом мурлыкать, слушая, как я пою. Он мне даже аплодировать научился. Уж не знаю, чем он там хлопает, ведь у духов, кажись, нет рук, но получалось очень похоже. Почти душевно, ежели так можно сказать про духа.
— А вы не пытались продать дом и переехать куда — нибудь в другое место?
— Ой, да куда же?! — всплеснула руками хозяйка. — Мы ведь с Афанасием Палычем тут выросли и всю жизнь прожили! И главное, зачем переезжать — то? Это поначалу Тарахтун нам докучал, но потом мы оба к нему привыкли. А сегодня он и вовсе для меня, почитай, самое родное существо, даром что я ни разу его в глаза не видела. Но как — никак, а тридцать лет бок о бок живем — шутка ли!..
Прежде я лишь читал о полтергейсте, но не сталкивался с ним наяву. И вот, когда волею судьбы неожиданно столкнулся, это выглядело столь обыденно и неромантично, что я даже ощутил некоторое разочарование. И все — таки заверение Матвеевны насчет миролюбивости Тарахтуна меня не успокоило. Чувство, что он продолжает наблюдать за мной из мрака через щели в рассохшихся половицах, было слишком сильным и неприятным. Да и сама Матвеевна, после того как я заподозрил, будто она меня разыгрывает, стала смотреть… нет, не с неприязнью. Но теперь в ее добрых глазах появилось сожаление и легкая обида. Которые тоже были намеком на то, что я вдоволь здесь нагостился, пора и честь знать.
В общем, спустя четверть часа я, откланявшись, поблагодарил Аграфену Матвеевну за угощение, погрузил в машину свою аппаратуру и покинул Родники с неуютным ощущением вины. Той, которую испытываешь, когда влезаешь в чужие секреты, пусть даже это вышло нечаянно.
Но, видимо, такой уж плохой я был журналист, если даже на пятом десятке лет меня терзали подобные непрофессиональные рефлексии…

* * *

Прошло два с половиной года. После телепередачи о бабушке — певунье я сделал еще уйму репортажей о выдающихся земляках, поколесив по дорогам Тогучинского района. И впечатлений от этих поездок накопилось много. Поэтому со временем история с полтергейстом из Родников отложилась у меня в памяти лишь как один из странных случаев, что бывают в практике любого корреспондента. Случаев любопытных, но тех, рассказывать о которых совершенно не хочется: мало того что не поверят и обзовут чокнутым, так еще и насмехаться за спиной станут.
Вот и я тогда промолчал. А зачем было кому — то в чем — то признаваться? Живущий в подполе дух, который не причиняет никому зла, а лишь иногда шумит и колотит по доскам?.. Какие, право слово, мелочи! Особенно беря во внимание, как много происходит в мире куда более загадочных и отнюдь не безобидных аномальных явлений.
И все же рассказанная выше история получила свое продолжение.
Однажды я сидел за компьютером и монтировал очередной видеоматериал, когда проходивший мимо меня коллега, Володя Горский, вдруг остановился, как будто вспомнил о чем — то важном, и поинтересовался:
— Кстати, ты уже читал вчерашнюю «Тогучинку»?
— Нет, — ответил я, не отрываясь от работы. — А что там было?
— Да ничего особенного, — махнул рукой Володя. — Просто пишут, что та старушка из Родников, про которую ты когда — то репортаж делал, недавно умерла. Последнее время она у нас в Тогучине в больнице пролежала, где и скончалась. В отделе культуры попытались каких — нибудь ее родственников разыскать, да так и не нашли. В общем, похоронили за государственный счет. Но достойно, как почетного жителя района, которым она вроде бы официально и являлась.
— Вот оно как! Что ж, печально… — Я откинулся на спинку кресла и опустил руки. Новость о смерти Аграфены Матвеевны не стала для меня ударом, но все равно огорчила. Слишком уж теплые воспоминания остались у меня о ней и о ее песнях, пускай общались мы тогда всего — навсего пару часов.
Едва я подумал о Матвеевне, как тут же вспомнилась и история с ее домовым… вернее, подпольным. Причем вспомнилась так ярко и во всех подробностях, как будто случилась вчера. И я, сам того не желая, задал Горскому пришедший мне на ум вопрос:
— А что стало со старушечьим домом в Родниках, «Тогучинка» не пишет?
— Нет, не пишет, — помотал головой Володя. — А зачем? Там от самих Родников уже мало что осталось, а ты о каком — то бабушкином домике печешься. С чего вдруг интерес?
— Да так… — я пожал плечами. — Там у нее еще советские правительственные награды есть, иконы, фотографии, что имеют музейную ценность… Жалко будет, если это все разграбят или уничтожат.
— Ну… чай не в средние века живем, — заметил Горский. — Надо думать, кто — то уже позаботился насчет бабулиных регалий и переправил их в музей.
— Очень хочу, чтобы ты оказался прав… — Я взялся покусывать кончик авторучки, как бывало со мной в минуты глубокой задумчивости. И в итоге решил завтра же утром по дороге на работу заехать к местным краеведам и проверить, не поступало ли к ним какое — либо наследие Аграфены Матвеевны.
Данное самому себе слово я сдержал — заехал и проверил. Увы, но новости оказались безрадостными. Перед работниками краеведческого музея, что имелся при районном Доме детско — юношеского творчества, действительно была поставлена такая задача. Но выполнить ее сегодня они не могли, уж извините. Потому что попасть в Родники до зимы краеведы не успели. А теперь, когда хутор был полностью заброшен (бывшие соседи Матвеевны вроде бы съехали оттуда еще год назад), ведущая к нему дорога стояла заметенная снегом и никто ее не расчищал. Так что добраться туда музейщики обещали лишь весной, а сейчас был еще декабрь… Короче говоря, в музее на сей счет даже не чесались. Полагали, что вряд ли кто — то поплетется в Родники по сугробам покушаться на старушечье добро. А значит, до весны ему ничего не грозит. Кроме разве что сырости, но за несколько месяцев она вряд ли попортит бумаги Матвеевны даже в неотапливаемой избе.
— Ну — ну! — усмехнулся я в ответ на эти самоуверенные заявления краеведов. — Возможно, лет пятнадцать назад так оно и было бы. Но теперь, в эпоху снегоходов, зима для мародеров стала не помехой. А они к нам не первый год со всей области съезжаются в поисках заброшенных деревень и зимних приключений. Я буду удивлен, если хата Аграфены Матвеевны простоит нетронутой хотя бы до Нового года, а не то что до весны.
— И что вы в таком случае нам предлагаете? — поинтересовались слегка обидевшиеся музейщики. — Вставать на лыжи, браться за лопаты или нанимать собачьи упряжки? А за чей счет, позвольте полюбопытствовать? Вы видели наш бюджет? Да он же курам на смех — на бумагу для принтеров денег в кассе едва хватает!
— У меня у самого есть снегоход, — ответил я. — Могу скататься в Родники на ближайших выходных. А по пути зайцев постреляю, мне путевку в тамошнее охотхозяйство выписали.
— Ой, спасибо, вот здорово! Будем премногим обязаны! — вмиг оттаяли краеведы. — Только давайте — ка мы вам на всякий случай справочку с печатью выпишем, что вы посланы в Родники от нашего имени и по поручению. Понятно, что вряд ли кто — то остановит вас посреди сугробов с проверкой. Но вламываться в чужой дом, даже с благородными намерениями, все же лучше с выдергой и нужным документом в руках, чем с одной лишь выдергой…

* * *

Доехав до Кучанихи, я оставил машину у знакомого фермера, а сам сгрузил с прицепа снегоход, приторочил к нему рюкзак, закинул за спину двустволку и покатил к Родникам. Зимой добираться до них на снегоходе напрямик по полям и перелескам было удобнее, чем по заметенному проселку. И хоть я раньше не охотился в здешних местах, ехать по бездорожью к хутору было нетрудно: все встречные пни, валежник и кочки еще торчали из — под снега, и я отлично видел, куда мне рулить, чтобы не налететь на препятствие.
Я очень надеялся, что не найду вокруг следов других снегоходов — это дало бы надежду, что у покойной Матвеевны не побывали нежелательные гости. И чем ближе я подъезжал к цели, тем крепче становилась моя уверенность в этом. Похоже, я был первым, кто гонял нынешней зимой на снегоходе вокруг Родников. Ни свежих отпечатков гусениц на снегу, ни старых нигде не наблюдалось. Разве что кто — то мог въехать на хутор с другой стороны, хотя и маловероятно — насколько я помнил, там было непроходимое болото. Впрочем, когда я добрался до места, весь мой оптимизм как ветром сдуло. Да, снегоходы по Родникам и впрямь еще не ездили. Но окна в доме бабушки Аграфены были выбиты, а двери выломаны вместе с гнилыми косяками и валялись тут же, во дворе. Вместе с бутылками из — под водки и обгорелыми обломками мебели, которую мародеры использовали в качестве дров для костра. А это значит, что они побывали здесь до выпадения снега. Похоже, еще тогда, когда старушка доживала свои дни в райцентровской больнице.
При виде этого разгрома я разразился бранью, уже не сомневаясь, что не найду в доме ничего из того, за чем приехал. Но проверить это было все же необходимо — мало ли.
Тут я вновь поймал себя на мысли, что мне боязно заходить в дом, где живет полтергейст. Но, с другой стороны, мародеры порезвились на славу — били стекла, крушили мебель, жгли костер, пьянствовали, и ничто вроде бы их не спугнуло. А как «подпольщик» Матвеевны умел пугать, я отлично помнил. И если бы он взялся за мародеров, они явно не успели бы учинить здесь такой бедлам.
Взяв двустволку в руки и сняв ее на всякий случай с предохранителя, я отправился в дом. Он состоял всего — навсего из кухни и двух комнат, которые я обошел минуты за три. У бабушки Аграфены было немного мебели, и у мародеров хватило сил разломать ее всю в поисках ценностей. Все грамоты, которые погромщикам были не нужны, они сорвали со стены и сожгли во дворе. Как и вытряхнутое из шкафов тряпье. Помятый холодильник с отпечатками пинавших его сапог лежал в кухне на боку — разумеется, пустой. Если у хозяйки и оставалось в нем что — то, оно было съедено во время устроенной мародерами пьянки. В том же костре, вероятно, сгорели и бабушкины фотоальбомы, которых я тоже нигде не обнаружил. Как не обнаружил и иконы. Но их мерзавцы вряд ли уничтожили и почти наверняка забрали с собой.
Еще мародеры явно забрали подаренный старушке на восьмидесятилетие телевизор. И он, надо полагать, стал для них самым ценным трофеем. Вот только странно, что они не засунули его в коробку, раз уж та попалась им на глаза. Коробка из — под телевизора, которую Матвеевна зачем — то сохранила, стояла в сенях, и в ней что — то лежало. Я подошел, дабы проверить, что именно… и с удивлением обнаружил там обложенный тряпками тот самый телевизор. Который, судя по запорошившему коробку снегу, что надуло в сени из выбитой двери, находился здесь уже не первый день. Очевидно, с той поры, как этот дом подвергся разграблению.
— Ну и дела… — пробормотал я. — Неужели эти твари ушли налегке, без добычи? Или, бросив ее, в панике сбежали?
И только сейчас я вспомнил про заколоченный лаз в подполье, который до сих пор не осмотрел. Виной тому был валяющийся на полу холодильник. Когда я заглядывал в кухню, он заслонил от меня расположенную в углу крышку подпола. Но я все — таки про нее не забыл и желал теперь на нее взглянуть.
Мародеры добрались и до подполья. Подняв палас, они не могли не заметить люк, который их заинтересовал. И в обычных подпольях люди, бывало, прятали много чего ценного, а когда вход туда забивают досками, это тем более неспроста. И доски, что тридцать с лишним лет назад были прибиты на огромные гвозди, не устояли против грабителей с ломами, которые разделались с ними без особого труда. Саму крышку охотники за сокровищами отрывать не стали, просто откинули ее на петлях назад на пол. Ведущая вниз лестница за столь долгий срок превратилась в труху. Но мародеры вышли из положения, сбросив в лаз тот самый кухонный шкафчик, где прежде Матвеевна держала бутыль с самогоном. Теперь, чтобы спуститься в подпол, надо было первым делом сползти на этот шкафчик, а с него — на землю. Что тоже оказалось удобно, беря во внимание глубину подвала — аккурат в мой рост. Зато в ширину подпольная яма оказалась просторной. Ее площадь была ограничена фундаментом дома, и если бы хозяевам не помешал полтергейст, они могли бы соорудить здесь уютный подвальчик. Теперь же в подполе не было ничего интересного. Заглянув в лаз и посветив фонариком, я обнаружил лишь сваленную в углу кучу хлама, состоящую из рваного тряпья, старой обуви, кусков веревок, мятых обломков железа, пары оранжевых строительных касок и… хм, мне и правда не почудилось — аквалангистского ласта!
— Ну и дела! — повторил я. — А эта штука как здесь очутилась?..
Ласт был определенно современным: сложной формы, с ярко — желтыми вставками и логотипами на английском языке. Даже сегодня, когда подобный товар имелся в любом спортивном магазине, дайверское снаряжение на далеком от всех водных курортов хуторе казалось чем — то из ряда вон выходящим. Но еще загадочнее этот ласт выглядел в подполе, который, по словам Матвеевны, не вскрывали аж три десятилетия!
— Эй! Эй, как там тебя… Тарахтун!.. А ну — ка, погреми, если ты меня слышишь! — громко позвал я, решив, что, если полтергейст еще здесь, сейчас ему самое время объявиться. И тогда я с чистой совестью уберусь из этого проклятого места, не забыв, разумеется, прихватить старушечий телевизор. Который и привезу в музей в качестве доказательства того, что я побывал у нее в гостях, но больше ничего тут не обнаружил.
Ответом мне была тишина. Такая же глухая, что встретила меня, когда я переступил порог дома.
— Наверное, ты, дружище, затосковал без бабушкиных песен, вот и покинул навсегда мертвый хутор, — рассудил я вслух. — Ну что ж, это хорошо. Значит, была не была, слажу вниз и разберусь, что за барахло тут припрятано.
Оставив двустволку наверху возле люка, я осторожно, дабы не раздавить ногами шкафчик — подставку, спустился в подпол. Это был самый обычный заброшенный подвал с земляными стенами. Осветив его фонарем, я подошел к куче хлама и разгреб ее ногой. После чего испытал еще большее удивление, потому что остальное барахло при ближайшем рассмотрении оказалось не менее странным, чем ласт. Тряпье было на самом деле остатками дайверского гидрокостюма, а также защитного комбинезона. Второй походил на те, что носят сегодня работники коммунальных служб, только дороже и прочнее. Рваная обувь тоже была не из дешевых: альпинистские ботинки и высокие кроссовки на толстой подошве. Веревки являли собой обрывки капроновых тросов — таких, коими пользуются верхолазы или спелеологи. Мятые и рваные куски металла оказались фрагментами дайверских кислородных баллонов и обломками рюкзачных каркасов. Да и каски были не строительными, скорее верхолазными. А на одной из них имелся разбитый фонарик и надпись, сделанная от руки черной краской: «Бенито».
Осмотрев подписанную каску, я не отбросил ее в сторону, а водрузил себе на голову. Зачем? Пробираясь к куче хлама, я едва не стукнулся об одну из балок, к которой были прибиты половицы. Поэтому идея защитить макушку показалась мне здравой — не хотелось набить на ней шишку или расцарапать о ржавый гвоздь.
Вторая каска была уже не столь интересной — треснутой пополам и без надписи. Вдобавок ее покрывали бурые пятна, очень похожие… неужто на запекшуюся кровь?.. Догадка насчет крови вынудила меня вновь осмотреть обрывки комбинезонов и ботинки. Помимо пятен обычной грязи точно такие же пятна виднелись и на них. И не только на них! Поводив лучом фонарика туда — сюда, я обнаружил на утоптанной земле не просто пятна, а целые потеки и лужи высохшей бурой жидкости, тоже очень похожей на кровь. А кроме того, пол был исцарапан параллельными бороздами. Такими, какие могли оставить пальцы человека, когда его волокли за ноги, а он этому отчаянно сопротивлялся.
Трудно было сказать насчет бурых пятен, я не криминалист, но борозды выглядели относительно свежими. Примерно так, как выглядят на земле следы от граблей, оставленные недавно. Все они начинались возле лаза, а заканчивались в противоположном от него углу. Который был совершенно пуст. Вроде бы… Или нет, постойте — ка…
Когда я освещал подпол фонариком, то обнаружил в том месте углубление диаметром метра полтора — возможно, при строительстве дома оттуда выбрали немного грунта. А затем ямку, как и остальную землю в подполе, утоптали, но полностью она не исчезла. Дабы осмотреть ее получше, мне надо было поднять фонарь выше, но этому мешал низкий подвальный потолок. Пришлось подойти к ней совсем близко и только потом изучить ее как следует. Это оказалось не просто углубление и даже не яма, а целая нора, уходящая вертикально вниз. Фонарик у меня хороший, охотничий, светит далеко. Но его направленный в нору свет растворился в темноте, не достав до дна. А еще оттуда исходил запах, на удивление знакомый. Да и какой бы рыболов — рыбалкой я тоже увлекался — его не узнал: точно так воняют дождевые черви в банке, когда побудут в ней денек — другой. Вот только, чтобы заполнить эту бездонную нору запахом, в ней должны были кишеть сотни тысяч, если не миллионы червей. Тогда как я не замечал на ее стенах ни одного червячка. Даже на той глубине, где им было бы сейчас не холодно.
— Что за чертовщина! — выругался я во мрак.
И мрак мне ответил.
Сначала это были толчки, похожие на сейсмические. Тряска продолжалась секунд десять, и все это время я пытался удержаться на ногах, поскольку земля подо мной ходила ходуном. Пришлось отшагнуть назад и ухватиться за балку, поскольку не хотелось бы сверзиться в нору, если ее край вдруг обвалится. А затем я услышал рокот. Тот же самый, что был здесь два с половиной года назад, запомнившийся мне на всю оставшуюся жизнь…
После я крепко пожалел о том, что не задал стрекача сей же миг. Потому что, удрав сразу, я продолжил бы считать «подпольщика» полтергейстом — незримым духом, которого опять потревожил своим визитом. И это было бы менее болезненное воспоминание, нежели то, с которым я сегодня вынужден жить. Но вместо того, чтобы броситься наутек, когда тряска прекратилась, я — проклятое любопытство! — зачем — то снова шагнул к норе и посветил в нее фонарем.
На сей раз луч света не растворился в темноте, а наткнулся на нечто, находящееся от меня всего в десятке метров. Это нечто можно было принять за человеческое лицо, если бы оно не занимало собой в ширину почти всю нору. И вид у него был такой… В общем, представьте себе человека, запаянного в вакуумную упаковку из полупрозрачной пленки. А затем представьте, как при этом будет выглядеть его лицо. И как оно будет двигаться под пленкой, пока тот человек не задохнется и не умрет. Что — то похожее, только величиной с колесо грузовика, таращилось на меня выпуклыми глазами — бельмами из глубины, открывая и закрывая огромный рот, словно выброшенная на берег рыбина, и издавая громкие рокочущие звуки.
От неожиданности и страха я даже подпрыгнул, ударившись каской о балку и выронив фонарь, который, кувыркаясь, полетел в нору и упал прямо на этот бледный лик, но не пролетел через него насквозь, а отскочил куда — то вбок, чем подтвердил то, что в норе находится не бестелесный призрак, а материальное существо. И удар фонарем по морде его очень разозлил! Зарокотав еще громче, оно тут же рванулось вверх.
Да так стремительно, будто сзади его подталкивала струя гейзера.
Земля вновь затряслась, только я уже не обращал на это внимания, со всех ног удирая к лазу и успевая заметить боковым зрением, как над норой извивается что — то белое, длинное и очень гибкое. Я бежал почти без оглядки, но, выскакивая из подпола, волей — неволей бросил мимолетный взор назад. И с содроганием увидел, что эта червеобразная тварь продолжает быстро выползать из норы и свиваться в кольца, подобно выдавливаемой из тюбика зубной пасте. Разве что паста после этого уже не двигается, а бледный червь с наполовину человеческим лицом, напротив, стал метаться из стороны в сторону и хватать огромной пастью воздух. И было очевидно, кого он пытался изловить.
Само собой, про телевизор я даже не вспомнил — хоть не забыл подхватить с пола ружье, и то хорошо! Хорошо и то, что снегоход не подвел, завелся с полоборота и помчал меня прочь, стоило лишь врубить передачу и поддать газу. Не думаю, что кто — то мог бы заставить меня оглянуться, даже приставь он мне к голове ружейный ствол. И все же, посматривая краем глаза в зеркало заднего вида, я засвидетельствовал последние мгновения жизни дома Аграфены Матвеевны. Видимо, вконец озверевший Тарахтун разнес ему фундамент, потому что едва я развернул снегоход и вернулся на свой след, как стены дома обрушились. Сложившись внутрь, они оказались завалены упавшей сверху крышей и превратились в курган из обломков. Впрочем, и его я видел совсем недолго, так как он сразу же утонул в густом облаке разлетевшейся вокруг пыли…

* * *

Бенито — под таким прозвищем был когда — то известен в Новосибирской области заядлый спелеолог — любитель по имени Семён Бенитонов. «Был» — потому что пять лет назад он пропал без вести на пару со своим другом, когда они отправились исследовать затопленные южные коридоры Изылинской пещеры.
Об этом я узнал из интернета. А спустя месяц после моей декабрьской экспедиции в Родники я связался с одним из друзей Бенитонова, тоже спелеологом, Суреном Химоняном, живущим в Новосибирске. И вскоре навестил его, дабы передать ему каску Бенито — единственное, что я спас тогда из разрушенного дома Аграфены Матвеевны.
Сурен каску узнал. И долго не мог поверить, где я ее обнаружил.
— Кучаниха… хм… — он посмотрел на висящую в его кабинете большую и покрытую карандашными отметками карту области. — Да, теоретически возможно, что южные коридоры Изылинки простираются на такое расстояние. И что в них есть щели, ведущие на поверхность. Но, сами понимаете, поверить в это трудновато. Хотя… прежде чем ту часть пещеры затопило прорвавшееся туда подземное море, ее успели исследовать процентов на тридцать, если не меньше. А после гибели Бенито, Кайзера и еще парочки сорвиголов туда никто не суется. Слишком опасно. Сегодня, чтобы добраться до оставшихся незатопленными южных коридоров, надо проплыть под водой неизвестно какое расстояние. Но что немалое — это точно. Однако все, кто рискнул туда сунуться, сгинули бесследно.
— И что же их убило? — спросил я.
Разумеется, ни о каком монстре из Родников я Химоняну не рассказывал. Он знал лишь то, что я нашел вмерзшую в лед каску на пруду близ Кучанихи, когда занимался подледной ловлей. Легенда была не ахти, но я отталкивался от факта, что Бенито утонул в подземном море. А это не исключало того, что его вещички могли всплыть на поверхность любого водоема в окрестностях Изылинской пещеры.
Наши музейщики, разумеется, выслушали от меня другую историю. Им я поведал о том, что к моему приезду дом Матвеевны был полностью разрушен по неведомой мне причине. Ну а копаться в завалах я уже не стал за неимением у меня нужных инструментов.
— Что убило? — переспросил Сурен. — Трудно сказать наверняка… Большинство наших ребят склоняются к версии о подводных течениях, которые там сегодня возникают. Подмытые водой, некогда сухие коридоры очень часто обрушиваются, отчего в них возникает эффект поршня. В сифонах образуется настолько мощное давление, что аквалангист попросту не в силах справиться с бешеным напором воды. И она либо швыряет его на камни, либо затягивает в такие глубокие и узкие щели, откуда ему при всем старании не выплыть.
— А могут в тех коридорах водиться какие — нибудь водоплавающие пещерные хищники? — как бы невзначай полюбопытствовал я. — Крупные змеи, ящеры, рыбы? Такие, что способны нападать на людей…
— Это вы, Василий Кузьмич, диггерских баек о подземных монстрах в Интернете начитались! — рассмеялся Химонян. — Я тоже частенько на такие страшилки в Сети натыкаюсь. Только заявляю вам со всей ответственностью: все это полная ерунда. Под землей и без монстров хватает опасностей, способных убить человека и в мгновение ока, и так, что он будет долго умирать в жутких муках. Да взять все те же сифонные течения, о которых я вам говорил. Зачем далеко ходить: буквально неделю назад в Изылинской пещере опять мертвеца нашли — всплыл в одной из каверн. Беднягу так потоком о камни ободрало, что у него даже лица не осталось, но не в этом дело. Самое интересное, что он вообще не из наших. Возможно, скрывающийся преступник или беглый зэк, если судить по золотым фиксам во рту и сохранившимся на теле тюремным наколкам. Вот только как он без специального снаряжения и опыта оказался в той части пещеры, куда даже я не пошел бы налегке, большой вопрос. И еще любопытный момент: в карманах в обрывках его одежды были иконы. Три штуки, кажется. Знаете, такие иконы, что у многих старичков в иконостасах стоят — небольшие, потемневшие от времени, но порой имеющие антикварную ценность. Где этот тип мог найти их под землей? Или же он прихватил иконы с собой в пещеру, чтобы они его там, во мраке, от нечистой силы оберегали?.. И это, заметьте, уже не придуманная, а реальная история, о которой вроде бы в газетах писали.
— Не читал, но охотно верю, — кивнул я, догадываясь, кем мог быть этот странный тип и с чьей помощью он угодил в Изылинку. — Вы абсолютно правы, Сурен Акопович: жизнь и правда иногда подкидывает нам такие чудеса, которые, даже если сильно захочешь, сам не выдумаешь.
А про себя подумал, что лучше бы я и впрямь все это нафантазировал. Потому что воспоминания о реальных кошмарах — это тот тяжкий балласт, который, в отличие от фантазий, при всем старании уже никогда не выбросишь из своей памяти…